Участник
 
Вы не авторизированы!
Вы не сможете публиковать доклады или оставлять комментарии. Чтобы получить регистрационный ключ, нажмите здесь.

Если Вы регистрировались с именем и паролем, то введите их ниже:

Логин:

Пароль:



ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ МЕТАПОЭТИКИ АНДРЕЯ БЕЛОГО (23.5.2009)

студент Ставропольский государственный университет Молоканова Л.А.


Текст доклада
Можно предположить, что метапоэтика, как особая наука, появилась тогда, когда был написано первое произведение, а может быть «сказано первое слово» [6: 604]. Ведь любой художественный текст содержит в себе данные об отношении художника к своему созданию. Ученые уже на протяжении достаточно долгого времени изучают материалы, относящиеся к высказываниям авторов о своих произведениях, вводя эти данные в разные научные парадигмы. Изначально метапоэтика разрабатывалась поэтами, которые занимались теоретическими проблемами и языка, и поэзии. Это, прежде всего, М.В. Ломоносов, В.К. Тредиаковский, Г.Р. Державин, А.С. Пушкин и многие другие. В начале XX века наступил новый период в развитии метапоэтики. Он произошел в период развития и разработки методов символизма в поэзии. Подъем интереса к метапоэтике связан с работами А. Белого «Символизм», В.Я. Брюсова «Ненужная правда», Вяч.И. Иванова «Заветы символизма». Не оставили без внимания теорию метапоэтики и поэты – футуристы: В.В. Маяковский, А.Е. Крученых, В. Хлебников, братья Д.Д. и Н.Д. Бурлюки и др. разрабатывали проблему творчества и поэты – имажинисты: С.А. Есенин в статье «Ключи Марии», Н.А. Клюев. Большое влияние на становление теории метапоэтики начала XX века оказали идеи и теории А.А. Потебни, нашедшие отражение в его работах «Мысль и язык», «Эстетика и поэтика» и др. Но на этом периоде развитие метапоэтики не останавливается. Ей продолжают заниматься и в XXI веке. В основном это писатели – постмодернисты: И.Бродский, Кушнер, Пригов и многие другие.
По определению из учебного словаря по русской метапоэтике под редакцией Штайн К.Э. и Петренко Д.И. «метапоэтика — это поэтика по данным метапоэтического текста, или код автора, имплицированный или эксплицированный в текстах о художественных текстах, «сильная» гетерогенная система систем, включающая частные метапоэтики, характеризующая антиномичным соотношением научных, философских и художественных посылок; объект ее исследования — словесное творчество, конкретная цель — работа над материалом, языком, выявление приемов, раскрытие тайны мастерства; характеризуется объективностью, достоверностью, представляет собой сложную, исторически развивающуюся систему, являющуюся открытой, нелинейной, динамичной, постоянно взаимодействующей с разными областями знания. Одна из основных черт ее — энциклопедизм как проявление энциклопедизма личности художника, создающего плотный сущностный воображаемый мир в своих произведениях» [9: 20]. В первом томе «Три века русской метапоэтики: легитимация дискурса» под редакцией Штайн К.Э. и Петренко Д.И. метапоэтику рассматривают как «поэтику по данным метапоэтического текста (языка, на котором описывается язык-объект) и метатекста, поэтику самоинтерпретации автором своего или чьего-то другого текста. Таким образом, это те тексты, в которых сам художник-творец выступает как исследователь или интерпретатор, вступая в диалог с собственными текстами или текстами собратьев по перу — других мастеров» [6: 607].
Метапоэтика – это относительно самостоятельная, «сложная система систем область знаний, характеризующаяся соотношением научных, философских и художественных посылок. Она находится в постоянном взаимодействии с культурологическим и естественнонаучным фоном эпохи, одновременно вырастая из него и предвосхищая дальнейшие тенденции развития познания» [9:31]. Данная система постоянно развивается, взаимодействуя с другими системами, с процессами создания школ, направлений, методов. Она развивается на основе творчества, поэтому это система «открытая, нелинейная (осознается только в системе поэтик). В процессе ее возникновения и развития создаются новые уровни организации, которые меняют композицию элементов, характеризуются кооперативными эффектами, изменениями типов саморегуляции (по схеме: порядок — динамический хаос — порядок)» [6: 611].
Метапоэтика представлена «разноплановыми речевыми данностями: поэтическими текстами о поэте и поэзии, прозаическими текстами (статьями, эссе, речами, манифестами, письмами, трактатами о поэзии), отрывками, дополнениями, заметками на полях и др., которые характеризуются высокой значимостью для исследования, осмысления, конечно же, в первую очередь, поэзии, а также бытия и времени, в котором она существует» [9: 23].
Таким образом, метапоэтика – это особая система знаний, имеющая свой объект изучения, свои принципы и методы. Областью метапоэтики являются исследования поэтов о поэзии, ведь каждый метапоэтический текст содержит данные о тексте – творчестве. В любом произведении содержатся данные об отношении художника к своему творчеству, к читателю. Это особый, неповторимый код автор ской самоинтерпретации.
В работе «Символизм» (1910) Андрей Белый опирался не только работы ученых прошлых веков, но и на самые современные мысли своего времени. В его статьях нашли отражение концепции древнегреческих философов от Аристотеля до Парменида; основные положения индийской Упанишады (или «Веданты») о безличном аспекте Абсолютной Истины; научные теории астрологов и мистиков последних столетий; работы известнейших психологов того времени: Вундта «Vőlkerpsychologie», «Система философии», Фехнера «Elemente der Psychophysik», Челпанова «Проблема восприятия пространства»; последние наблюдения физиков – теоретиков, таких как Мюллер («Vorlesungen űber die Wissenschaf der Sprache»), Гельмгольц «Ueber die Erhaltung der Kraft», «Учение об ощущении тонов»; также поэт опирается на философские труды Оствальда «Письма о живописи», «Натурфилософия», Шопенгауэра «О четверояком корне закона достаточного основания», Канта «Критика чистого разума»; опирается он и на теоретические работы Вяч. Иванова, например «Эллинская религия страдающего Бога», или на работы Мережковского «Лев Толстой и Достоевский», «Гоголь и черт» и Брюсова. Так же не обходит вниманием и труды теоретиков литературы XX века Ф.И. Буслаева «Историческая грамматика», «О значении современного романа», А.Н. Веселовского «Сравнительная мифология и ее методы», «Три главы из исторической поэтики», А.Н. Афанасьева « Поэтические воззрения славян на природу». Но особое место в его «Символизме» занимают труды Вильгельма фон Гумбольдта, Г. Штейенталя и А.А. Потебни.
Основой построения теории творчества А. Белого являлись труды представителей ономатопоэтической парадигмы в языкознании. Так, в комментариях в «Символизму» поэт указывает ряд работ, по его мнению, играющих большую роль в современной теории слова и поэтического познания. К ним он относит работы В. фон Гумбольдта «Uber die Vershieden hiet des menschnichen» и «Uber das vergl. sprachst», Штейенталя «Грамматика, логика и психология и принципы их взаимодействия», «Der ursprung der sprache Grammatic», «Характеристика важнейших типов строя языка» («Charakteristik der hauptsä chliechtar Typen des Sprachbaues»), «Abris der Sprachwissenschft», «Das Epos», Потебни «Мысль и язык», «Из записок по русской грамматике», «Из записок по теории словесности».
В. Гумбольдт был первым среди лингвистов, кто сознательно положил в основу своей концепции языковой принцип деятельности: «Язык следует рассматривать не как мертвый продукт, но как созидающий процесс» [3: 67].
Одним из первых в истории языкознания Гумбольдт обосновал системный характер языка. Ученый приходит к выводу о том, что «в языке нет ничего единичного, каждый его элемент проявляет себя лишь как часть целого» [3: 69].
Гумбольдт был убежден, что посредством языка можно «обозреть самые высшие и глубокие сферы и все многообразие мира». В своей теории Гумбольдту удалось восстановить нужное равновесие между языком и мышлением.
Белый, вслед за Гумбольдтом, также признает творческую роль языка, «способную в нас пересоздать окружающую природу: называя предметы, мы в сущности вызываем их из мрака неизвестности, приказываем им быть там, что они есть…» [1: 574]. Развивая мысли Гумбольдта о том, что человек «выделяя из себя язык, тем же актом вплетает себя в его ткань… Чувство и деятельность человека зависят от представлений, а представления – от языка…» [1: 574], Белый также соглашается с тем, что «психологическое» творчество «первее» познания, что познание предопределено творчеством в актах «словообразований». Изучая работы немецкого лингвиста, А. Белый приходит к выводу о том, что «язык, как таковой, играет величайшую роль в поэзии, независимо от того, какие понятия извлечет из материала поэтических слов наше рассуждающее сознание; в словах, как в звуках, бьет поток творческой энергии…» [1: 574]. Поэт соглашается с основными постулатами ономатопоэтической школы о соотношении слова и звука. Если говорить о природе языка, его структуре, то Белый повторяет тезис Гумбольдта о том, что «язык не есть нечто готовое и обозримое в целом; он вечно создается» [1: 574].
Но в статье «Мысль и язык (философия языка А.А. Потебни)» (1910) Белый говорит о некоторых недостатках концепции немецкого ученого. Он пишет, что после того, как Гумбольдт возводит язык и дух (речь и понимание) к высшему началу, хотя дуализм языка предопределен не данным началом, то исследование прекращается. А все потому, что «Гумбольдт не находит ничего равного языку» [2: 438]. Хотя и Потебня, и сам Белый считают, что можно найти аналогии между словом и мифом. Также Потебня и Белый соглашаются с Гумбольдтом лишь отчасти и в том, что «язык, правда, есть произведение народа, но в жизни «неделимого» есть много фактов, требующих детального «психологического» анализа, прежде чем переходить к коллективу» [2: 438]. Не смотря на все это, А. Белый справедливо считает, что «исследования языковедов, поскольку они вскрывают языковую метафору, есть лингвистическая база символической школы … Символическая школа видит языковой свой генезис в учениях Вильгельма фон Гумбольдта…» [7:12].
Г. Штейенталь принадлежит к психологическому направлению в языкознании. В своих работах он опирался на философию языка В.Гумбольдта, противопоставляя свою концепцию опытам построения логической грамматики (например, работы К. Беккера «Организм языка»), а также биологическому натурализму А. Шлейхера. Штейенталь отвергает участие мышления в становлении языка: «Категории языка и логики несовместимы и так же мало могут соотноситься друг с другом, как понятие круга и красного» [1: 106]. Все его внимание сосредоточивается на индивидуальном акте речи. Он приходит к мысли, созвучной Белому, о том что «язык есть вечная деятельность» [1: 523]. И Потебня, и Белый соглашаются с разбором Штейенталем книги Беккета, где отрицается идея последнего о том, что «язык есть своего рода организм» [2: 437]. Штейенталь не во всем следовал теории Гумбольдта. Если для последнего взаимозависимость языка и мышления была аксиомой, то Г. Штейенталь стремился максимально отодвинуть их друг от друга, чтобы не спутать грамматику с логикой: «Мышление обладает собственными формами, которые не имеют ничего общего с их языковым сиянием, своими логическими и метафизическими формами; язык же располагает своим материалом...» [3: 103]. Белый говорит, что «прав Штейенталь, указывая на последующую же связь мысли со словом, на разрыв той связи при высокой степени отвлеченности» [2: 439].
Для создания своей теории Белый обращался и к трудам харьковского лингвиста А.А. Потебни. Как лингвист А.А Потебня занимался вопросами общего языкознания, морфологии, фонетики, синтаксиса, семасиологии русского и славянского языков, диалектологией, сравнительно-исторической грамматикой. Он одним из первых стал изучать проблему языка и искусства, их взаимодействия. Роль Потебни Белый объясняет включением грамматики и языкознания в эстетику. Так, согласно Белому, «в рядах ценностей культуры появляется новый ряд: ряд словесных ценностей» [7:4]. Одновременно подчеркивается значение Потебни для теории символизма, теории творчества и теории знания.
В работе «Мысль и язык» он, по мнению А. Белого развивает «основные взгляды свои о происхождении и генетическом развитии речи…» [2: 437]. Белый говорит о том, что язык имеет важное значение для лирики, язык «как таковой, есть уже форма творчества; с данностью этого творчества приходиться очень и очень считаться» [1: 572]. Поэт отмечает то, что в своих работах Потебня делает весьма ценные замечания о значении слова, указывает на общие стороны языка и искусства, отождествляя моменты слова и произведений искусства. Оба они выделяют в слове «внешнюю форму, т.е. членораздельный звук, содержание, объективируемое посредством звука, и внутреннюю форму, или ближайшее этимологическое значение слова, тот способ, каким выражается содержание…» [1:574]. Это положение позволяет А. Белому сделать вывод о единстве формы и содержания, одном из основных постулатов символизма. Исходя из того, что слово и поэзия объединяются тем, что в деятельности состоят из неразрывного взаимодействия трех элементов: «формы, содержания и внутренней формы, или по нашей терминологии - символического образа: та и другая деятельность – триадичны» [1: 575], Белый говорит о том, что Потебня начинает исповедовать символическую школу поэзии. Получается, между работами лингвиста и символистов нет противоречий: это показывает, «что русские символисты имеют под собой твердую базу…» [1:575]. Белый приходит к выводу, что Потебня создает оригинальную теорию, базирующуюся на работах Гумбольдта. По словам поэта, «Потебня устанавливает поразительное сходство между происхождением и зависимостью слов и происхождением и зависимостью мифических образов народного творчества…» [2:438]. Это позволяет языковеду установить аналогии между словом и мифом.
Рассматривая концепции русского лингвиста о происхождении слова, Белый указывает на ошибочность некоторых обоснований теории языка ученого. Так поэт указывает, что «верные мысли, положенные им (Потебней) в основу своей теории, не могут быть доказуемы при помощи данных научной психологии; в сближении языкознания с психологией есть натяжка» [2:439]. В работе «Символизм» А. Белый называет Потебню «глубоким исследователем языка» [1:572], заметившим связь между проблемами экспериментальной эстетики и общими проблемами языкознания.
Рассуждая о соединении и отношении слов друг к другу, Белый находит несколько способов решения этого вопроса. «Во-первых, со стороны художественных форм словообразования (символизм языка, выражающийся во «внутренней форме» Потебни); во-вторых, со стороны грамматических форм; наконец, со стороны форм логических; грамматические формы речи являются посредствующим звеном между художественными и логическими формами» [1:576]. Таким образом, «грамматические формы речи» являются связующим звеном между логикой и поэтикой. Белый вслед за Потебней отстаивает мысль о том, что «в первоначальной образности, которая присуща слову, как звуковой эмблеме, а не только во вторичной образности, присущей слову, как «внутренней форме» (выражение Потебни), коренится источник художественного наслаждения словом» [1: 577]. Критикуя тех, кто не хочет слышать первоначальной красоты слова, а стремится «что-либо вычитать» из него, чаще всего нужное им. Именно такое отрицание «изысканности словесной инструментовки» [1: 578] наносит искусству непоправимый ущерб. «Между тем, способность эстетически наслаждаться не только формальным образом слова, но и самим звуком слова, независимо от его содержания, чрезвычайно развивается у художников слова» [1: 578]. Это высказывание подтверждается и в работах Потебни, где последний пишет о том, что «гласные и согласные – это простейшие стихии, на которые мы разлагаем материал слова… они относятся друг к другу не как внутренне и внешнее…, а скорее как звуки различных инструментов» [1: 578].
Несмотря на разногласия, Белый именно на основе лингвистических теорий Потебни строит свою концепцию символического словесного творчества. Можно сказать, что А. Белый заново открывает творчество Потебни. Он видит в его работах ответы на «наиболее жгучие вопросы, касающиеся происхождения и значения языка, мифического и поэтического творчества» [2: 437].
Для чего же поэт так глубоко проникает в теорию языкознания? Он пытается показать значение речи, как целого, «образующего с поэтическим образом нечто неразрывное; речь мы берем не только со стороны ее художественной изобразительности, но и со стороны звуковой; звук и ритм составляют нераздельное единство со средствами художественной выразительности, а эти последние кровно связаны с поэтическим образом» [1: 575]. Это все говорит о единстве формы и содержания, их взаимодействии, о тесном родстве языкознания и эстетики, о тех проблемах поэзии, которые входят в языкознание как части целого. Это значит, что у поэтического творчества и творчества самого слова есть общий корень. Возникает вопрос: почему для своей поэтической теории символист обращается к исследованиям лингвистов? Почему мог возникнуть интерес у поэта к ученым? Белый понимал искусство, а соответственно и литературу, как творчество. Ведь искусство, культура, по его мнению, «превращает теоретические проблемы в практические: она заставляет рассматривать продукт человеческого прогресса как ценности; саму жизнь она превращает в материал, из которого творчество кует ценность…» [10: 10]. По мнению К.Э. Штайн, понятие о прогрессе у Белого связана с деятельностным пониманием искусства и, в частности, литературы как творчества. «Здесь-то и сошлись интересы философов, языковедов и художников. А. Белый, как и другие символисты, обратился к ономатопоэтической парадигме – гумбольдтианско – потебнианской деятельностной концепции языка: понимание языка как энергийной сущности соответствовало идеалам символистов, для которых художественное творчество – путь к «преображению личности» [10:23]. Именно эта концепция помогла поэту подойти «к искусству слова на достаточно высоком уровне абстрагирования и создать свою семиотику художественного творчества» [10:23].
Сам Белый называл эту концепцию, а в особенности труды А.А. Потебни наиболее важными для теории символа. И Белый, и Потебня считали слово и поэзию состоящими из трех элементов: формы, содержания и внутренней формы (символического образа). Оба они определяли символ в качестве художественного метода, а язык как энергийную сущность. По мнению Белого, Потебня видит в слове искусство поэзии, что роднит его (слово поэтическое) с общими проблемами языкознания. Язык не статичен, это живая, непрекращающаяся деятельность, такая же деятельность как и произведение. Белый, вслед за Потебней, утверждает «первичность творчества по отношению к научному познанию. Отсюда, как считает Белый, Потебня одинаково дорог и теоретикам мысли, и теоретикам искусства» [10:27].
Белый, опираясь на теоретические работы выше названных лингвистов, создает особую область исследования художником собственного творчества или метапоэтику. По мнению. К.Э. Штайн, деятельностная концепция языка и творчества формируется у Белого в деятельностную концепцию исследования творчества самим поэтом. В комментариях к символизму поэт пишет, что «более внимательны к поэтам поэты, но эстетический опыт каждого, а также опыта чтения, даже самый вдумчивый поэт открывает Америки; вместе с поэтом умирает и его опыт, и читатели остаются в блаженном неведении, как читать. Во что вчитываться; любой крупный поэт образует школу не только благодаря непосредственному воздействию, но и потому, что его рабочая комната является кафедрой стилистики: только он может давать ответы на сложные, мучительные вопросы о форме, неизбежно встающие перед каждым ценителем красоты» [1: 411]. Получается, что поэт приближает свою метапоэтику к научному знанию. Основными источником метапоэтических данных поэта являются комментарии к его работе «Символизм», потому что, по Белому, описать произведение – значит дать комментарий, комментируя, «мы как бы разлагаем его на составные части, пристально вглядываемся в средства изобразительности, выбор элементов, сравнений, метафор для характеристики содержания.… Так подходим все более к сознанию, что нужна сравнительная анатомия стиля поэтов, что она дальнейший шаг в развитии теории словесности и лирики, вместе с тем приближение этих дисциплин к отраслям научного знания» [1: 241 - 242]. Таким образом, А. Белый соединял теорию и практику, воплощая свои идеи и в прозе, и в лирике.
Андрей Белый – не только художник слова, но и исследователь критики и человека, интересовавшийся проблемой психологии и творчества. Свой путь, по мнению Ю.М. Лотмана, он осмыслял как поиски языка, как борьбу с творческой и лично-биографической немотой. «Андрей Белый отводил себе роль пророка, но роль толкователя он предназначал себе. Как пророк нового искусства он должен был создавать поэтический язык высокого косноязычия, как истолкователь слов пророка – язык научных терминов – метаязык, переводящий речь косноязычного пророчества на язык подсчетов, схем, стиховедческой статистики и стилистических диаграмм» [5: 438]. Для создания подобной теории языка поэт обращается к трудам ономатопоэтической школы, при этом он учитывает и современные достижения языкознания и литературоведения (Афанасьев, Веселовский, Буслаев).
«Язык» как таковой чрезвычайно важное понятие для А. Белого. Развивая мысли Гумбольдта о том, что человек «выделяя из себя язык, тем же актом вплетает себя в его ткань… Чувство и деятельность человека зависят от представлений, а представления – от языка…» [1: 574], он говорит о том, что язык и человеческая жизнь взаимосвязаны и взаимообусловлены, они развиваются вместе, без одного невозможно появление другого. Но в то же время язык не обусловлен мышлением. Это два совершенно разных понятия. Область язык не совпадает с областью мысли.
Язык есть нечто относительно самостоятельное по отношению к умственной деятельности, исторически независимое от нее, «формы творчества в языке во многом отличны от форм умственного творчества вообще» [11:787]. А значит, для их изучения нужны совершенно разные походы и методы, их нельзя определять в «высшее» единство.
Язык – это, прежде всего, «наиболее могущественное орудие творчества» [1:429]. В статье «Магия слов» Белый пишет, что «поэзия прямо связана с творчеством языка; и косвенно связана она с мифическим творчеством» [7:3]. Язык, как таковой, «есть уже форма творчества» [1:572]. Именно творческой роли языка уделяет поэт внимание в «Символизме». «Творческая роль языка, способна в нас пересоздать окружающую природу. Называя предметы, мы, в сущности, вызываем их из мрака неизвестности: приказываем им быть тем, чем они есть; в этом призвании языка к творческой деятельности кроется мысль о том, что психологически творчество первее познания» [1:574]. Соглашаясь с тем, что «психологическое» творчество «первее» познания, что познание предопределено творчеством в актах «словообразований», поэт приходит к выводу о том, что «язык, как таковой, играет величайшую роль в поэзии, независимо от того, какие понятия извлечет из материала поэтических слов наше рассуждающее сознание; в словах, как в звуках, бьет поток творческой энергии…» [1: 574]. Отсюда вытекает вывод, что «цель поэзии – творчество языка; язык же есть само творчество жизненных отношений» [1:437].
Говоря о связи творчества с языком, возникает вопрос об основаниях этой связи. По Белому, язык есть творчество индивидуальное, переходящее в творчество индивидуально-коллективное и стремящееся расшириться универсально; «язык есть создание «неделимых», но предполагающее творчество бесконечности поколений и зависящее от преломления его другими; язык есть борьба суммы неологизмов с окаменевшим наследством прошлого» [11:785]. Этот тезис говорит о том, что в языке заложен конфликт между индивидуальным и общим началом, между прошлым и настоящим. В такой ситуации язык должен быть очень гибкой и сбалансированной системой, которая, учитывая достижения прошлых поколений, готова для принятия нового, противоречивого.
Действительно, язык – это живая материя, она находится в постоянном развитии и движении, это вечная деятельность. «Язык не есть нечто готовое и обозримое в целом; он вечно создается» [1: 574]. Язык есть работающая система, «которая не столько находится во власти говорящего и слушающего, сколько сама им владеет» [11:784]. Это своеобразный порождающий себя вновь и вновь организм. А значит, в языке нет ничего единичного, его компоненты являются частью одной системы, в которой все гармонично и цельно. «Весь процесс творческой символизации уже заключен в средствах изобразительности, присущих самому языку; в языке как в деятельности, органическим началом являются средства изобразительности; с одной стороны они прямо влияют на образование грамматических форм: переход от «epitheton ornans» к прилагательному неприметен; всякое прилагательное в известном смысле эпитет; всякий эпитет близок к той или иной, в сущности, более сложной форме (метафоре, метонимии, синекдохе)» [1:440].
Язык связан с искусством. По мнению Белого, нельзя рассматривать эти два понятия отвлеченно друг от друга. « В рядах ценностей культуры появляется новый ряд: ряд словесных ценностей» [1:429]. Язык есть условие существования самого человечества; и «потому первоначально поэзия, познавание, музыка и речь были единством; и потому живая речь была магией» [1:431]. Языку тем самым отводится важная роль в жизни людей. По мнению Белого, при помощи языка человек может создавать свою вселенную, свой мир, может быть немного художником. В каждом человеке есть скрытые возможности, каждый может быть творцом. Эти возможности дарит людям язык через живое слово которого, мы «ведем непрерывное упражнение творческих сил языка» [1:434].
В центре языковой концепции Белого – слово. Для Белого важен «культ слова», который он считает «деятельной причиной нового творчества» [7:3]. В слове есть идеальность и цельность, свойственные искусству, следовательно, слово и есть искусство, «а именно поэзия» [11:783]. Непосредственное изображение видимости отсутствует в поэзии, «словесное описание этой видимости его заменяет. Совокупность слов, вытянутых в одну строчку, символизирует одномерность поэзии» [1:160]. Поэзия через слово может совмещать в себе условия временных и пространственных форм, именно через него в поэзии может отображаться не только форма образов, но и их смена.
Только через слово, по утверждению Белого, только через номинацию словом предмета можно говорить о существовании последнего. Ведь познание невозможно без слова. «Процесс познавания есть установление отношений между словами, которые впоследствии переносятся на предметы, соответствующие словам» [1:429]. Только научившись творить наименования, человек сможет увидеть природу, мир, вне речи этого ничего просто нет. В слове дано, по мнению поэта, первородное творчество. Оно связывает бессловесный, незримый мир, «который роится в подсознательной глубине моего личного сознания с бессловесным, бессмысленным миром, который роится вне моей личности. Слово создает новый, третий мир – мир звуковых символов, посредством которого освещаются тайны вне меня положенного мира… в слове, только в слове воссоздаю я для себя окружающее меня извне и изнутри, ибо я – слово и только слово» [1:430]. Таким образом, слово выражает сущность человека, сущность его природы и природы вообще. В статье «Эмблематика смысла» поэт писал о том, что одой из основных задач искусства является «метафизическое единство явить в образе человеческом (в Лике), - слово (принцип) претворить в плоть (в содержание действительности); на образном языке это значит: Слово претворить в Плоть» [1:95]. Этот тезис Белый подкрепляет высказыванием из Священного писания: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». И еще: «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали, и что осязали руки наши, о Слове жизни» [1:95]. Получается, что слово – это то начало, без которого немыслима жизнь человека, без которого невозможно творить, говорить, думать.
Говоря о природе слова, Белый выделяет живое слово, полуобраз – полутермин (прозаическое слово) и слово – термин. Живое слово есть «есть семя, прозябающее в душах; оно сулит тысячи цветов: у одного оно прорастает, как белая роза; у другого, как синенький василек» [1:433]. Лишь оно способно созидать мир, лишь через него создаются звуковые образы, через которые возможно упражнение творческих сил языка. Слово – термин – это то образование, которое получилось в результате распада живого слова. Оно должно иметь побочное, вторичное значение, если же ставить его на первое место, то «умирает речь, т.е. живое слово» [1:434]. Полуобраз – полутермин – это то явление, которое «недоразложившееся живое слово», способное разрушить окружающий мир. «Слово – термин – прекрасный и мертвый кристалл, образованный благодаря завершившемуся процессу разложения живого слова. Живое слово (слово – плоть) – цветущий организм. Идеальный термин – это вечный кристалл, получаемый только путем окончательного разложения; слово – образ – подобно живому человеческому существу: оно творит, влияет, меняет сове содержание. Обычное прозаическое слово, т.е. слово, потерявшее звуковую и живописующую образность и еще не ставшее идеальным термином, - зловонный, разлагающийся труп. Зловонное слов полуобраз – полутермин, ни то, ни се – гниющая падаль, прикидывающаяся живой» [1:436].
Продолжая традиции ономатопоэтической школы, Белый выделяет в слове «слове «внешнюю форму, т.е. членораздельный звук, содержание, объективируемое посредством звука, и внутреннюю форму, или ближайшее этимологическое значение слова, тот способ, каким выражается содержание…» [1: 574]. Это положение позволяет поэту сделать вывод о единстве формы и содержания, одном из основных постулатов символизма. Это значит, что для слова характерна многослойность 1) образ звука, вызывающий 2) образ предмета в соединении 3) с представлением, вызываемым этим образом [11:783]
Исходя из того, что слово и поэзия объединяются тем, что в деятельности состоят из неразрывного взаимодействия трех элементов: “формы, содержания и внутренней формы, или по нашей терминологии - символического образа: та и другая деятельность – триадичны» [1: 575]. Слово – это триада (Есть, Слово, Плоть) – «Символ, То, что утверждается символом, суть единство слова и Плоти» [1:95]. Соединение звуковой формы с внутренней образует живой, по существу иррациональный, символизм языка; всякое слово в этом смысле – метафора; т.е. оно таит потенциально ряд переносных смыслов; «символизм художественного творчества есть продолжение символизма слова; символизм погасает там, где в звуке слова выдыхается внутренняя форма; это бывает тогда, когда отвлеченная мысль превращает слово из самоцели (эстетического феномена) в орудие; отвлеченная мысль и слово, соприкасаясь в позднейших стадиях развития языка, взаимно связываются»[2:440]. Из объединения внешней формы и содержания путем взаимной обусловленности внутренней формы «провозглашается единство формы и содержания, как в словесном, так и художественном символе» [2:441]. Белый вслед за Потебней отстаивает мысль о том, что «в первоначальной образности, которая присуща слову, как звуковой эмблеме, а не только во вторичной образности, присущей слову, как «внутренней форме» (выражение Потебни), коренится источник художественного наслаждения словом» [1: 577].
Слово у Белого предполагает чувственное восприятие, «слово предполагает звук» [2:439]. При чувственном восприятии слово представляется как эстетический феномен: «в слове мы как бы освобождаемся от себя; и развитие чувственной стороны языка совершается с увеличением сложности звуковых впечатлений» [1:440].
Всякое слово у поэта есть звук: «пространственные и причинные отношения, протекающие вне меня, посредством слова становятся мне понятными. Если бы не существовало слов, не существовало бы и мира» [1:129]. В звуке воссоздается новый мир, в пределах которого человек чувствует себя творцом действительности; тогда он начинает называть предметы, т.е. вторично воссоздавать их для себя. Звуки бывают произвольными и непроизвольными. Белый подчеркивает, что даже членораздельный звук бывает непроизвольным; «источник звука для сознания есть состояние души; он – средство освобождения от силы душевных потрясений; простейшие стихии материала слов – гласные и согласные; первые – тон; вторые – шум, разнообразие их определяется скалой между «и» и «у»; как невозможно выйти за пределы спектра, так невозможно выйти за предел скалы гласных» [1:440]. Соединение звуковой формы с внутренней образуют живой, по существу иррациональный, символизм языка.
Продолжая развивать теорию слова, Белый приходит к мысли, что «слово являет нам, правда, уже известное развитие мысли; но оно – чувственный материальный знак, неразложимый в понятии, непокрываемый им» [2:439]. Этот знак совмещает в себе единство означаемого и означающего; это и слово, и произведение; это языковая система, и культура в целом. Но не всякий знак – слово. Бывают знаки – призраки, сигналы, знамения и т.д. Знак выражает слово, а слово - это все, что нас окружает. Знак может представляться и символом, заменяющим субъективное содержание слова с множеством признаков. Символ, исходя из теории Белого, есть единство, а символическое единство есть единство формы и содержания. Символ – сопоставление порядка чувственного со сферою мыслимого, идеи со сферой идеального, осмысленного. Символ изображается условными образами; в понятие о нём необходимо вводится образное содержание при помощи средств художественной изобразительности; «Символ не может быть дан без символизации; потому-то мы олицетворяем его в образе; образ, олицетворяющий символ, мы называем символом в более общем смысле этого слова; таким символом, например, является бог, как нечто существующее, про Символ же нельзя сказать ни того, что он существует, ни того, что он не существует» [1:105 - 106]. Вообще понятие символа условно, его нельзя определить в терминах «науки, психологии, теории знания, метафизики» [1:92], но можно проследить его развитие в истории. С древнейших времен символ изображался условными образами; в понятие о нем часто вводилось образное содержание при помощи средств художественной изобразительности. «Символ не может быть дан без символизации; потому-то мы олицетворяем его в образе; образ, олицетворяющий Символ, мы называем символом в более общем смысле этого слова; таким символом, например, является Бог, как нечто существующее» [1:105]. Про Символ же без олицетворяющего образа нельзя сказать ни того, что он существует, ни того, что он не существует. Символизация же, по Белому, начинает действовать там, где познание переступило все возможные преграды, т.е. «вернулось к самому себе» [1:110].
Символу противопоставляется эмблема, но в тоже время она и приближает нас к символу. Эмблема – это схема, основа классификации понятий действительных и аллегорических. Эмблема «принимает вид аллегории, когда она истолковывает известное единство образов в метафизических терминах; и эмблема становится понятием нормативным, когда она предопределяет известную систему понятий; и в том и другом случае она – единство этих систем» [1:90]. Эмблема – это норма, а символ – это образ. По Белому, норма и образ – ценности взаимно обусловленные, аллегория есть метафизическое истолкование этого образа; эмблема есть некоторая схема, посредством которой норма становится аллегорией. Т.е. когда появляется необходимость объяснить какое-либо явление, эмблема, являющаяся лишь схемой, определенной нормой, принимает вид образного понятия или аллегории, несущей в себе определенную эстетическую нагрузку. Но символ нельзя прировнять к аллегории. Аллегория рассудочна, символ – «творчески-пророчествен и неисчерпаемо-бесконечен» [8:25]. Аллегория - теософична, символ – мистичен. Развивая теорию символизма, поэт подчеркивает, что она, теория, должна дедуцировать из единства, представленного как Символ, ряд эмблематических дисциплин, в которых можно увидеть «условные выводы относительно смысла и ценности бытия» [1:114]. Так символическое единство в теургическом творчестве являет Лик божества; Символ дает свою эмблему в Лике и Имени Бога Живого, «в теургии этот Лик есть эмблема ценности» [1:114]. В религии символическое единство дает религиозную эмблему. Этой эмблемой является образ Софии – Премудрости, как начала, соединяющего человека с единством. «Эмблемой ценности в религии является церковь, как связь верующих» [1:115]. Для эстетического творчества эмблема – это единство форм символизации. В свою очередь, «единство формы и содержания образа есть схема построений всяких эстетик» [1:114]. Для «примитивного творчества» содержание образов искусства будет являться эмблемой ценности в «примитивном символизме». Эмблема допускает адекватный перевод с одного языка (например, словесного) на другой (например, графический). Между эмблемой и ее значением существуют отношения взаимной переводимости… Эмблема логична по своей природе» [4:363]. Символ в своей основе также имеет идею перевода. Но символ подразумевает «перевод знаков с одного языка на другой, при этом оба языка находятся в состоянии взаимной непереводимости» [4:363]. Эмблема – это символ в переносном смысле. Символ предстает перед нами как эмблема эмблем, их единство, он познается через них. Символ идеален и метафизичен. Он неисчерпаем.
В «Символизме» поэт создает свою лингвистическую теорию, учитывая труды прошлых лет и достижения своих современников. Наблюдения поэта не утратили своей актуальности и в настоящее время. Его концепция символа нашла отражение в трудах Г.Г. Шпета, Ю.М. Лотмана и многих других.
Создавая свою теорию, совмещая различные языковые практики, постоянно ища новые пути, решая сложные задачи, Белый верил в неиссякаемые возможности языка, искал в нем вдохновение и опору жизни.


Литература:

1. Белый А. Символизм.- М., 1910.- 635 с.
2. Белый А. Мысль и язык (философия языка А.А. Потебни) // Три века русской метапоэтики: Легитимация дискурса. Антология: В 4х т. Том 2. Конец XIX — начало XX вв. Реализм. Символизм. Акмеизм. Модернизм // Под общей редакцией проф. К.Э. Штайн. — Ставрополь: Издательство «Ставрополье», 2005. — 884 с. (436 – 443)
3. Звегинцев В.А. История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях. Ч.1 -М., 1960.- 406 с.
4. Лотман Ю.М. Между эмблемой и символом // История и типология культуры. – СПб.: Искусство, 2002.-768 с. (362 – 368)
5. Лотман Ю.М. Поэтическое косноязычие Андрея Белого // Андрей Белый: проблемы творчества: статьи, воспоминания, публикации. Сборник. –М.: Советский писатель, 1988.-832 с. (437 - 443)
6. Три века русской метапоэтики: Легитимация дискурса. Антология: В 4 т. Том 1. XVIIXIX вв. Барокко. Классицизм. Романтизм. Реализм // Сост. Штайн К.Э., Байрамуков Р.М., Ковалева Т.Ю., Оболенец А.Б., Ходус В.П. — Ставрополь: Кн. изд-во, 2002. — Т.1. — 704 с.: илл.
7. Фещенко В.В.Поэзия языка. О становлении лингвистических взглядов Андрея Белого. - Москва, 2005, 17 с. // www.allbest.ru
8. Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты. – М., 1992. – 183 с.
9. Штайн К.Э., Петренко Д.И. Русская метапоэтика: Учебный словарь.
Под ред. доктора социологических наук профессора В.А. Шаповалова. — Ставрополь: Издательство Ставропольского государственного университета, 2006.
10. Штайн К.Э., Петренко Д.И. Язык метапоэтики и метапоэтика языка // Метапоэтика: сборник статей научно-методического семинара «Textus» // Под ред. В.П. Ходуса.- Ставрополь: Издательство Ставропольского государственного университета, 2008.- Вып. 1.- 736 с. (14 – 47)
11. Штайн К.Э. Язык как деятельность и произведение: проблема символа в статье А. Белого «Язык и мысль (философия языка А.А. Потебни) // Три века русской метапоэтики: Легитимация дискурса. Антология: В 4х т. Том 2. Конец XIX — начало XX вв. Реализм. Символизм. Акмеизм. Модернизм // Под общей редакцией проф. К.Э. Штайн. — Ставрополь: Издательство «Ставрополье», 2005. — 884 с. (782 - 791)

Комментарии:

Copyright © 2002-2009 Ставропольский Государственный Университет
Поддержка © 2002-2009 Ставропольский Региональный Центр Информатизации